Everything.kz

На улице мороз, заметает дороги метель, небо свинцовое, серое — как и серый девя...

На улице мороз, заметает дороги метель, небо свинцовое, серое — как и серый девя...

Is Covid Pandemic Over?

На улице мороз, заметает дороги метель, небо свинцовое, серое — как и серый девяносто восьмой, год нехороший, как серое всё это перестроечное время. Маленький Андрюша с мамой поехали покупать ему курточку. Андрюше шесть лет, мальчик он болезненный, слабенький, и тоненькое лицо у него, русые волосы. Мама его — женщина чудаковатая. В сущности, странностей в ней не видно. Но по тому, как она без повода тупит при людях взгляд, мало думает и тревожится, — кажется, что в ней не хватает чего-то взрослого и серьёзного, и мало ответственности за себя, которая должна быть в человеке. Этим характером она чуть она напоминает ребёнка. Пока они едут в автобусе, Андрюша смотрит в окно. Окно подёрнуто льдом — тысячами ниточек, узоров. Он дует на него, гладит рукой — образуется кружок. И с жадностью нежно смотрит. Какой необычный дом! А что это за деревья? А вот собаки за кошкой бегут. Шоссе, перекрёстки, проспекты — как в сказке, и кажутся ему такими красивыми, что не хочется отрывать взгляд. А вдруг что пропустит? И почему другие люди в автобусе не смотрят? Ведь это так интересно! Странные они какие-то... И ехать так, ехать, и жалко только, что будет когда-то остановка. Но вот остановка... Кончается незабываемое путешествие. На переходе мама тянется перейти дорогу. Андрюша останавливает её за руку. — Мам, ну тут же красный! — Пошли, пошли, пошли... Машин нет. Только она делает пару шагов — тут вылетает машина, еле перед ней оттормаживается, сигналит. Толстый грузин кричит что-то обидное. И Андрюше обидно за маму. Хочется крикнуть в ответ, но мама закрывает Андрюше рот. По пути мама покупает в палатке леденцового петушка. Андрюша рад: какой красивый — наверное, вкусный. Однако откладывает в карман: лучше потом. И вот когда они идут по скверу, Андрюша замечает, как на парапете сидит мужчина с картонкой. У него такое милое лицо, но только одежда почему-то грязная. Рядом с ним стоит мальчик — такой же, как и Андрюша: худенький, русенький. Андрюша смотрит и никак не может понять: почему мальчик с папой грязные и рваные сидят на парапете, а они с мамой чистые и довольные идут на рынок за курткой? — Мам, а кто это? — Бомжи... — А как это? — У них нет дома. "Как это можно быть без дома? — удивляется вдруг Андрюша. — Дома тепло, там можно выпить молока, съесть кусочек сыра... и даже посмотреть мультики." И не может он поверить, что у кого-то нет дома. Ведь у него он есть: как его не может быть у других? "Мама, наверное, врёт", — думает он сначала. Но опять смотрит на них. И размышляет. " А был бы дом, так они бы, наверное, помылись... А если они рваные и немытые, значит, нет у них и вправду дома". И эта мысль становится для него открытием. Но постепенно это открытие начинает казаться страшным. "А как ведь без дома? — фантазирует он. — Значит, им всегда холодно. А они здесь и спят ночью? Как можно в мороз спать?" Он подходит к мальчику. Стесняется, молчит. Мужчина улыбается: — Ну что ты, мальчик? Андрюша стоит и глупо молчит. Хочется что-то сказать или сделать. И кажется странным, но вот, оказывается, сделать ему тут вовсе и нечего. И вдруг вспоминает про петушка. Он достаёт его, даёт мальчику — и почему-то сразу же убегает. Бежит к маме... А мама жмётся от мороза. — Ну всё-таки ты у меня молодец... * * * Рынок, в сущности, похож на торговый центр. Но в девяносто восьмом торговые центры были другие. На улице всегда было много народу. Наверное, больше, чем в здании. И палаток на улице, наверное, больше , чем внутри: внутри палатки стоили дороже. Продавцы в этих палатках на улице постоянно пили из термоса чай, и когда говорили они, то после горячего чая из рта у них вырывалось огромное облако пара. — Ну какой модник, — дивится толстая женщина с кудрями и здоровой, как шмель, родинкой под носом. — Все девочки твои. Вырастешь — так ещё лет в двадцать будешь помнить эту куртку. Мама отвечает: — Ну что, Андрюшенька? Нравится? Давай возьмём эту куртку. Андрюша стоит перед зеркалом и похож на космонавта. Ему кажется, куртка жмёт, а воротник прилегает к горлу — точно душит. — Не хочу... — Ну почему, Андрюша? — удивляется мама. Андрюша стесняется сказать, что она жмёт и душит, — словно продавщицу это оскорбит. Будто она всю ночь сидела и шила куртку, а он ей скажет, что она плохая — и ей будет обидно. — Не хочу! — говорит он ещё раз упёрто. Мама с Андрюшей идут в другую палатку, потом в третью. Заходят внутрь здания. Там куртки чуть дороже. И всё: "Не хочу, не хочу..." А мама удивляется: "Ну, может эта? Ну, может, эта?" И вот одна куртка Андрюше всё же нравится. Она стоит немного дороже других. Мама теребит бумажки в кошельке, вздыхает... — Ну ладно... Зато будешь долго носить. Они выходят на улицу. Андрюша топает и приятно ощущает себя в новой курточке. И пуговки в ней нравятся, и то, как сидит, и тепло в ней, приятно. И вдруг Андрюша видит, как на улице собралась толпа народу. Все стоят у двух раскладных столиков. А мужчина за столиками кричит: — Играйте, играйте — не прогадайте. Стопка раз — у вас успех. Денег будет больше, чем у всех. Андрюша с мамой подходят ближе. Смотрят. Мужчина кажется Андрюше каким-то грубым, наглым. "Я бы с таким не стал играть", — думает Андрюша. А мама замечает, как кто-то только что выиграл неплохие деньги. И странно топчется она теперь на месте, играет глазами. Не проходит и минуты, а она мечтает уже, как покупает новые серёжки. Андрюша удивляется, видя в ней что-то необычное: — Мама, ты что? А мама не отвечает и начинает двигаться к столикам. Андрюша в миг всё понимает, пугается. У них ведь остались последние деньги! А жить до зарплаты ещё столько! Он помнит те моменты, когда маме, бывало, не выплачивали зарплату. И тогда они голодали, а он воровал продукты у собственного дяди. Но мама теперь — точно какая-то не такая. Испугавшись, он цепляется ей в рукав, упирается ногами, тянет назад. — Мама! У нас же последние деньги! Но мама не слушает. И вот Андрюша уже волочится за ней, вцепившись в рукав. Кричит: — Мама! Мама! А на что мы кушать будем? — Мама! Не надо, пожалуйста. Это же глупо! — Отстань. Не мешай взрослым! Ты будешь ещё решать, что мне делать? — злится мама. И вот она подходит. И наивно, счастливо машет рукой: — Я хочу, я хочу! — Вы хотите сыграть? — Да. Да. Да! Давайте. — Хорошо. Тогда начнём... Орешек под стопкой — удача. А пусто — не ваша, так наша. Выберите стопку... Синяя? Заме-чательно! Андрюша смотрит, как он крутит стопки чертовски-быстрыми, ловкими руками, — и всё внутри замирает. Он ругается про себя: "Ну зачем? Зачем? Что ждать от этого наглого мужчины?" А мама наоборот — точно в эйфории: смотрит на стопки, будто ребёнок, довольно улыбается и ждёт, как вот-вот ей скажут: "Выиграли. Вот ваши деньги," — и тут же она пойдёт выбирать новые серёжки. И вот мужчина оканчивает представление. Поднимает стопку... Под ней пусто. — Вы проиграли... Мама стоит потерянная. Лицо у неё — словно вышла босая на улицу. А мужчина смотрит на неё нагло, как на пойманную жертву: — Ну что вы стоите, женщина? Давайте быстрей деньги. Сколько у вас? — .... рублей, — достаёт она дрожащими руками кошелёк и говорит ему зачем-то так откровенно. — Ну так давайте... Давайте сюда ваш кошелёк! Мама сжалась, стоит и молчит. И мямлит испуганно: — Может, не надо....? — Зачем играла тогда? Давай сюда деньги! Андрюше смотрит на маму и видит, что она уже плачет. Он ждёт, что она скажет ему хоть что-то. Но она молчит. И повинно тянет мужчине кошелёк. И вдруг Андрюша залезает под столик и бешено переворачивает его. Происходит что-то невообразимое. Всё летит, бьются рюмки, разбивается динамик, разваливается коробка с деньгами. Мужчина в ярости, орёт; в толпе ошарашены. Раздаются крики:"Что творит!", "Смотрите, какая мразь!", "Что сопляк делает?!" А у Андрюши всё кружится в голове, путаются лица, крики, оры. Он бегает без цели по кругами, задыхается. И вдруг мужчина ловит Андрюшу за капюшон от куртки, в гневе размахивается рукой, чтоб со всей силы дать ему кулаком в лицо; Андрюша всё тянется, тянется, ему страшно — прочь из последних сил. И тут — капюшон с треском рвётся от куртки. Вместе с ним — воротник. Андрюша теряется в толпе... У мужчины в руке кусок ваты и ткани... * * * Ночь. На экране телевизора типичные для девяностых шоу — идиотские до извращенства. Мама лежит в кровати, будто больная, и рассуждает. Сначала она чувствует к Андрюше нежность. — Андрюшенька... Какой ты у меня герой... Настоящий мужчина — сюсюкается она. — Иди ко мне, дай я тебя поцелую. Но чувство нежности длится недолго. Она вспоминает страх, осуждение — и то как на неё потом показывали пальцем, и как мужчина выискивал её, а она пряталась. Постепенно чувства захлёстывают её, и понемногу ей кажется, что Андрюша сделал что-то плохое. "А что всё-таки подумали люди?" — боится она. И вдруг причитает: — Какой стыд! Какой стыд... Лучше бы я просто отдала деньги. Ну поголодали бы — да и что? Сколько раз мы с тобой голодали. Ты ведь мужчине микрофон разбил! Ты понимаешь это? А что люди кричали! Помнишь? Мразь... Невоспитанный... Ох! Ужас! И настроение её меняется в миг. Перетекает от полюса к полюсу. Вот она уже раздражена. — Так опозорить свою мать! А ведь они правы... Действительно мразь... — говорит она раздражённо. — Как и отец твой, пьяница. Сопьёшься так же, я чую. Да. Вот и характер уже свой показываешь. Лупить тебя надо было — да некому. Лупить... И шепчет про себя что-то долго, шепчет. Потом добавляет с истерикой. — Да лучше б ты умер в роддоме. Лучше б не рожала. Что натворил... А что будет дальше? Подумать страшно. Андрюша слушает эти причитания ещё долго и непонятно зачем, молчит. Он к такому привык. Чудачка мама, а всё-таки он её любит. Потом чувствует, что не может больше выслушивать унижений. По-взрослому. Хлопает дверью, уходит. Он надевает свою новую курточку. И бродит без цели по улице. Метель кажется такой сказочной. Особенно под фонарями — она точно будто бы играет огнями. Вот только воротничок весь разорван. И снег набивается комом за шиворот, тает и мокнет внутри вся одежда #паста #lm
Эта статья была автоматически добавлена из сообщества Уютненькое Луркоморье | Lurkmore | Лурк