Everything.kz

— Надо отдать его во ВГИК. — сказал отец, когда я окончил школу.

— Надо отдать его во ВГИК. — сказал отец, когда я окончил школу.
— Надо отдать его во ВГИК. — сказал отец, когда я окончил школу. — Почему во ВГИК? — спросила мама. — А куда его, дурака, еще девать? Отец мой, метростроевец, считал работу в кино несерьезным занятием и предложил ВГИК (Институт кинематографии) как крайний вариант. — Там хотя бы блат есть, — сказал он. Блат, действительно, был. Мама работала на «Мосфильме» вторым режиссером и знала многих мастеров ВГИКа, а муж ее сестры, знаменитой актрисы Верико Анджапаридзе, кинорежиссер Михаил Чиаурели снимал фильмы о Сталине и был тогда одним из самых влиятельных деятелей кино. Но поступать во ВГИК я отказался — блат был чересчур явным. И к тому же никакой тяги к режиссуре у меня не было, — как, впрочем, и ни к чему другому. Кроме джаза. (О джазе расскажу потом.) — Но в какой-нибудь институт поступать надо обязательно, — сказала мама. — А то тебя в армию заберут. В армию мне не хотелось. Мой приятель Женя Матвеев собирался в архитектурный, и я решил идти с ним — за компанию. После архитектурного по распределению я попал в ГИПРОГОР (Институт проектирования городов), в мастерскую перспективной планировки. Мы решали, как должны развиваться города страны в течение ближайших двадцати пяти лет. Но пока мы в Москве чертили — они на месте строили. Мы не знали, что они строят, — а им плевать было на то, что мы чертим. Поначалу я был полон энтузиазма, засиживался на работе по вечерам и порученную мне работу выполнил на месяц раньше срока. Ожидая похвалы, представил чертеж главному архитектору. Тот взял черный карандаш и стал чиркать прямо по чертежу: «Тут надо так. А это надо вот так». Мог бы хоть кальку подложить... Стереть его чертов карандаш мне не удалось, и пришлось чертить все заново. Через неделю принес со всеми исправлениями, а он опять чиркает: «Здесь надо так. А здесь — так...» Снова переделываю — опять не то. В курилке мне объяснили: — Когда срок сдачи? — Пятнадцатого. — Сдай проект тринадцатого, и все получат премию. А будем сдавать за месяц до срока, на месяц сократят сроки. Понял? Я понял. Приходил на работу к девяти, отмечался и шел курить. Потом шел в мастерскую, что-то чертил для приличия (под бесконечный рассказ чертежницы Зины о подлостях соседки Люси) и шел курить. Потом играл в морской бой с экономистом Маргулисом (под рассказ Зины о Люсе), слонялся по мастерской, потом еще чуть-чуть чертил (под Зину о Люсе)... И шел курить. И так до без четверти час. Точно без четверти приходил Олег Жагар, который работал в соседней мастерской. Мы съедали бутерброды, запивали чаем и ровно в час — за проходную. Гулять. В тот судьбоносный день идем, гуляем — видим: под забором лежит пьяный. Нестандартный: в макинтоше, берете, очках и галстуке. И при часах. Могли бы и мимо пройти, но — не прошли. — Надо разбудить, — сказал Олег, — разденут этого интеллигента. Эй, коллега! Интеллигент открыл глаза, сел, огляделся, соображая, где он, и тупо уставился на нас. — Домой иди, пока в вытрезвитель не забрали, — сказал Олег. — Я не пьян, — прохрипел интеллигент, — я отдыхаю... Он вытащил из кармана скомканную газету, расправил ее, снова лег и сделал вид, что читает. Если бы тогда этот тип не попался нам на глаза, может быть, моя жизнь на следующие полвека сложилась бы иначе. Не было бы бесконечных бессонных ночей и сердечных приступов, не выкуривал бы три пачки сигарет в день, не увидел бы полярное сияние в Арктике и миражи в Каракумах, внучки не хвастались бы тем, что они — мои внучки, композитор Гия Канчели не подарил бы мне заграничную курточку из чистого хлопка, и не писал бы я сейчас эту дурацкую книжку. Пьяный читал «Советскую культуру», а там был заголовок: «Мосфильм объявляет набор на режиссерские курсы». Я купил газету и узнал, что при «Мосфильме» решили организовать высшие режиссерские курсы. На эти курсы будут принимать людей смежных профессий — художников, писателей, театралов, музыкантов... и архитекторов. Стипендия — сто тридцать рублей! А у меня в ГИПРОГОРе зарплата — девяносто. — Ну какой из тебя режиссер? — сказала вечером мама. — Ты же видел режиссеров. Знаешь, какие они. Режиссеров я видел, и очень многих. До войны мы жили в бараке в Уланском переулке. Жили роскошно: у нас была большая комната (21 кв. м) и отдельный вход. Когда из Тбилиси приезжали Верико и Чиаурели, они привозили вино, всякую снедь и звали к нам своих гостей. Мама готовила вкусную грузинскую еду, и у нас побывали и Эйзенштейн, и Пудовкин, и Довженко, и Рошаль, и многие другие классики. Все они были яркие, колоритные личности и излагали свои мысли образно, красиво и очень складно. Когда мне было лет пять, мамина подруга Аллочка на ночь вместо сказок рассказывала мне историю Римской империи. Когда мы добрались до Цицерона, я представлял его себе в виде Григория Львовича Рошаля — в берете, очках, при бабочке, но в тоге (Рошаль у нас бывал чаще других). Мама была права — мне до Цицерона далеко. Я до сих пор даже короткий тост складно произнести не могу. (А еще грузин.) Я объяснил маме, что не собираюсь быть режиссером-постановщиком. Хочу стать вторым режиссером, как она, и не хочу до гробовой доски слушать про Зинину соседку Люсю. И что стипендия на курсах сто тридцать рублей. — Давай попробуй, — согласилась мама. — Но сейчас это будет очень сложно. Времена изменились. Чиаурели за пропаганду культа личности услали в Свердловск. Директором «Мосфильма» стал такой же любимец Сталина, лауреат шести Сталинских премий Иван Пырьев. И если Пырьев узнает, что я племянник ненавистного конкурента Чиаурели, то он меня и близко к курсам не подпустит. Так что, чем меньше людей будет знать, что Георгий Данелия — сын Мэри Анджапаридзе, тем лучше. Мама позвонила кинорежиссеру Михаилу Калатозову, которого знала еще по Тбилиси, сказала, что сын собирается поступать на режиссерские курсы, и попросила посмотреть, есть ли у него какие-нибудь шансы. На следующий день в курилке Олег Жагар меня консультировал. В отличие от мамы, он мое решение сразу одобрил: — Раз в башке щелкнуло, то валяй. Чтобы потом не жалеть. Жагар, фронтовик-разведчик, на десять лет старше меня, был эрудированным и умным человеком, и я с ним считался. — Давай подумаем, что Калатозову говорить... Он обязательно спросит, почему ты решил поменять профессию. А ты? — Скажу, потому что здесь тоска зеленая. — Ни в коем случае. Говори, что ты с детства мечтаешь быть кинорежиссером, что это твое призвание. Что любишь литературу, музыку, живопись, театр, а кино — искусство синтетическое и все это аккумулирует. Ну, живопись и литературу ты более или менее знаешь... Как с музыкой? — Не ахти... Мелодии помню, могу даже напеть, но что чье... — А ты там не пой. Говори, что твой любимый композитор Бетховен, «Героическая симфония». «Героическая» — верняк. Ну, и Прокофьев. Да, а в литературе не забудь «Не хлебом единым» Дудинцева. Сейчас это модно. ...В субботу я пошел к Калатозову. Михаил Константинович — высокий вальяжный шестидесятилетний грузин с бархатными карими глазами — усадил меня в кресло, сам сел напротив. — Решили поменять профессию? Зачем? Архитектор — замечательная специальность. Он был со мной на «вы», хотя и знал с детства: я дружил с его сыном Тито. — Я люблю живопись, литературу, музыку и театр. А кино — искусство синтетическое и все это аккумулирует. Калатозов одобрительно покивал. — В самодеятельности спектакли ставили? — Нет. — Играли? — В спектаклях? Нет, в спектаклях не играл. — А где? — В капустнике, в цыганском хоре пел. В институте. Пауза. — Фотографией увлекаетесь? — Нет. Снова пауза. — Пишете? Рассказы, заметки... — Нет. — Стихи? — Сейчас уже нет. — А когда? — В детстве сочинял какую-то бестолочь... Но мама очень гордилась. — Ну-ну, — заинтересовался Калатозов, — прочтите. — Да не стоит... — Прочтите, прочтите. И я прочел: Во мгле печальной на горе стоит Чапаев бледный. Погиб Чапаев в той реке, погиб он, незабвенный. Врагу за это отомщу и силу нашу покажу, И выскочат из Троя четыреста героев. — «Трой» — это троянский конь, — объяснил я. — Мне тогда мамина подруга Аллочка про него рассказала. «Господи, что я несу!» — М-да... — Калатозов тяжело вздохнул. — А Чапаева Бабочкин сыграл неплохо... Пауза. — Вы сказали, любите музыку... — наконец спросил Калатозов. — Сами музицируете? — Немного. — На фортепьяно? — На барабане. Пауза затянулась. Всемирно известный режиссер сложил руки на груди и задумался, а я с тоской смотрел по сторонам. В этой комнате мне все было знакомо: и фотография, где Калатозов снят с Чаплиным (во время войны Михаил Константинович был представителем Экспортфильма в США). И тахта, покрытая шотландским пледом, и картина над тахтой — красивая молодая женщина в кресле. Женщина с картины смотрела на меня с сочувствием. Я легонько подмигнул ей: не переживай, родная. Я все понял, сейчас уйду. — Иностранный язык знаете? — придумал еще один вопрос Калатозов. — Нет. — Вы молодой. Надо выучить. Я встал. — Обязательно выучу. Я пойду, Михаил Константинович. Извините. Спасибо. Калатозов тоже поднялся. — Я провожу. Он вышел со мной на лестничную площадку и нажал кнопку вызова. Загудел лифт и, не доехав до нас, остановился — перехватили. — Парфеноны и Колизеи, Гия, стоят тысячелетия. А кино что — целлулоид, пленка. Зыбкий материал. — Калатозов вздохнул. — Ой, Михаил Константинович, — вспомнил я, — извините, я у вас на столе папку оставил!.. ...Через десять минут Калатозов внимательно изучал содержимое папки, а я в кресле напротив напряженно ждал приговора. Последние дни я, готовясь к визиту, с утра до вечера рисовал жанровые картинки и сделал, как мне казалось, забавную раскадровку чеховского «Хамелеона». Досмотрев, Калатозов закрыл папку, откинулся в кресле, сложил руки на груди и задумался. «Не понравилось», — понял я и стал непослушными от перенапряжения пальцами завязывать тесемки на папке. Тесемки не поддавались. — Дайте мне, — Калатозов отобрал у меня папку и сделал аккуратные бантики. — Это вы сдайте в четыреста двенадцатую комнату на «Мосфильме». Узнайте, что там еще надо. На экзамене я вас спрошу, почему вы хотите стать режиссером. Ответите, как сегодня мне. Маме привет. — Спасибо, Михаил Константинович! В дверях он меня спросил: — А почему вы мне эти рисунки сразу не показали? — А вы не спросили, рисую я или нет. Георгий Данелия, "Безбилетный пассажир" иллюстрация Julia Schigal
Эта статья была автоматически добавлена из сообщества Вчерашние рассказы